Ирина Гринева: «Я вообще не умею жить»

Актриса Ирина Гринева привыкла браться за самые сложные роли мирового репертуара: Верочка из «Месяца в деревне», Антигона, Оливия из «Двенадцатой ночи», Марина Мнишек из «Бориса Годунова» и Маша в спектакле «Три сестры» (оба-в режиссуре Деклана Доннеллана). 2008 год принес в ее послужной список две знаковые роли: в спектакле Режиса Обадиа «Ниагара» и в спектакле Владимира Агеева «Саломея».
Коллеги пожимают плечами: мол, успеха можно добиться и с гораздо меньшими затратами-сняться в мыльной опере, например.


-Вы давно мечтали о роли Саломеи. Как и режиссер Владимир Агеев, осуществивший эту постановку со своими любимыми актерами в театре «Модерн». Почему так долго шли к этому?

Высокая трагедия всегда меня привлекала. Конечно, я мечтала об этой роли. Это роль мирового репертуара, роль знаковая. Есть особый класс, шик в том, чтобы играть Саломею. Соприкоснуться с этим мифом, текстом - большая честь. Однако эта пьеса какая-то словно заколдованная: ее вообще не ставят, якобы она не кассовая. Символистская пьеса: трудный витиеватый текст, длинные монологи. Сейчас театр боится подобной драматургии. И потом, для такой работы нужна единая команда, существующая в одном стиле. Очень сложно в условиях чужого театра в сжатые сроки создать единую команду, говорящую на одном языке. Символистская пьеса требует особого подхода, особой подготовки актеров, предъявляя свои требования к актерской технике. И конечно, для такой драматургии требуется элитарная публика, которая по крайней мере знакома с этим автором.
Режиссер Владимир Агеев давно вынашивал идею этого проекта и предлагал его в разные театры, но безуспешно. И только Светлана Врагова согласилась, называя Агеева храбрецом. И я согласна с ней: эта пьеса требует какой-то храбрости.

- Эту пьесу Оскар Уайльд написал для Сары Бернар, которой было уже далеко за сорок...

Потому что сыграть ее могла только она. Такие трагические роли требуют от актрисы не только техники, но и шлейфа прожитой жизни. И легендарной актрисе Алисе Коонен тоже было далеко не 16 лет. Раньше для меня это было всегда загадкой: почему 16-летнюю девушку играли такие уже зрелые актрисы? Со временем я поняла, что такая роль – это определенная планка владения профессией. Я реально понимаю, что если бы я сыграла роль Саломеи десять лет назад, то ее бы не было. Роль была бы больше, чем я. Роль придавила бы меня. А сейчас я много поиграла хороших ролей у талантливых режиссеров, выросла, почувствовала уверенность, силу. Я адекватна этой роли сейчас.

- Монологи почти исчезли из театра. Заменены клиповой нарезкой. Актеры не могут или зрители не хотят?

Причин много. Сегодня редко можно увидеть, чтобы актер читал монолог и при этом не двигал мебель, не пританцовывал, не суетился. А ты попробуй просто произнести этот монолог! Вообще-то на моей памяти было не так много удачных монологов на театральных подмостках. Например, актер Николай Волков произносил монолог Клавдия почти шепотом. Он тогда уже сильно болел и не мог говорить громче. Стояла гробовая тишина, и все прислушивались.

- Ваши поклонники были в шоке, прочитав, что вы очень хотите сыграть Свидригайлова. Чем вызван ваш интерес к мужским ролям?

Я завидую мужчинам: у них такие красивые роли! Это более сильные роли, которые несут основную идейную нагрузку пьесы. Мне бы очень хотелось сыграть Сальери, Гамлета, Сирано, Иосифа из романа Томаса Манна. Очень мало женских ролей, которые были бы двигателем пьесы. Из таких ролей – Саломея (по сути, это женский вариант Гамлета), Медея, Антигона, Жанна д.Арк, Катарина («Укрощение строптивой»), Ирина («Три сестры»).
Например, в кино мужские роли всегда – ведущие, а женские роли – вспомогательные. Женщина заставляет героя двигаться по жизни, а мне бы хотелось быть самим героем. У легендарного режиссера Анатолия Васильева это было возможно: в его театре женщины играли мужские роли. Ну еще, может быть, такое возможно в арт-хаусном кино.

- Сегодня театр, чтобы оградить свою духовную жизнь, все чаще обращается к монастырской жизни. Некоторые зарубежные актеры живут и репетируют в монастырях, чтобы не растратить свой талант на мишуру. Вот и про вас говорят, что вы хотели уйти в монашки…

Где сегодня найти такой театр?! Ну разве что театр Ежи Гротовского или театр Анатолия Васильева. Еще, может быть, театр Фоменко…Это исключение из правил. А что касается мифа о моей монашеской жизни, то, может быть, мне стоило бы поддержать этот красивый миф обо мне… Но на самом деле все было не совсем так. Я отучилась первый курс в театральном институте, разочаровалась в любви. Да и театр я представляла несколько иначе. В общем, у меня было эдакое разочарование в мире в возрасте 18 лет. И я хотела уйти в монастырь. Ездила, присматривалась, но так и не решилась.

- Говорят, что «Школа драматического искусства» Анатолия Васильева напоминала монастырь. Это как?

Его театр и есть храм. Храм искусства. Здание его театра необыкновенно красивое, со стеклянной крышей. В нем много пространства и света. Когда я приехала в Москву в поисках театра некоторое количество лет назад, то помню такой эпизод. Я иду по Арбату. Пасмурно, дождь. Вокруг идут одинаковые люди: мужчины с бритыми затылками, в дутых куртках, женщины, ярко накрашенные, в лосинах. И вот я поворачиваю на Поварскую и попадаю в театр Васильева. Совершенно другой мир. Белые стены, деревянный потолок. Юноши в черных пальто, с длинными убранными волосами. Девушки с длинными косами, с одухотворенными лицами, как будто они из Смольного. Звучит ария из «Евгения Онегина»: идет репетиция по вокалу. Другая реальность – как будто из прошлой жизни. Я решила, что никуда отсюда не уйду.

- В детстве вы мечтали быть не просто актрисой, а именно великой. В чем разница?

Быть великим – значит остаться в веках, повлиять на окружающий мир, внести свою ноту. В отличие от многих скептиков я верю, что искусство может изменить мир. Моцарт своей музыкой изменил мир. Когда я прочла «Братьев Карамазовых» Достоевского, то хотела уйти в монастырь. Когда я увидела Сикстинскую капеллу, то я потеряла сознание от красоты. На фильмах Тарковского я плачу. Когда я вижу Анну Маньяни, то у меня замирает сердце. Для меня великие артисты – это Алиса Коонен (я слышала ее голос на пластинке), мерил Стрип, Фаина Раневская, Изабель Юппер, Алиса Фрейндлих.

- Многие театральные режиссеры работают с вами постоянно. В чем секрет таких устойчивых тандемов?

Я очень люблю режиссеров, с которыми работаю. Мне хочется воплощать их идеи. Если ты кого-то полюбил, то и ты становишься любимым. Режиссер находит актеров родственной души. Парадокс, но порой эта необходимость сильнее, чем требования к актерской технике. Очень важны первая встреча и взаимное узнавание, это как в толпе найти человека одной группы крови. По этой причине режиссер порой выбирает в кино не того актера, у которого были самые лучшие пробы, а того, с кем ему хочется работать. Это дело тонкое. Я помню как я пришла на кастинг фильма «Только ты» к режиссеру Нане Джорджадзе. И хотя мы не видели работ друг друга, но быстро поняли, что будем работать вместе. Еще не было никаких проб, но режиссер уже шепнула оператору: «Мы нашли героиню». И моя интуиция подсказала мне: Нана снимает именно то кино, которое я люблю. Вот такой удивительный случай!

Ваши последние роли говорят о том, что вы вышли на определенный уровень в профессии. Какие ощущения?

Я сейчас нахожусь в том счастливом состоянии, когда я играю только те роли, которые я люблю, о которых мечтала. Я работаю с теми режиссерами, с которыми хочу работать. Я так долго к этому шла.

- Вы работаете с западными режиссерами – с Режисом Обадиа, Декланом Доннелланом. Что они могут понимать о природе российского актера, о русской душе?

Удивительное дело, но, может быть, они лучше понимают нашу страну. Они смотрят на Россию Достоевского, Пушкина, Чехова. Видят Россию такой, какой она должна быть. Для Режиса Обадиа каждая русская женщина – это Настасья Филипповна и Аглая. Когда я была в гостях у Режиса в Париже, он посмотрел на мою новую шубу и говорит по-русски: «Шуба…Настасья Филипповна…» Режиссер Деклан Доннеллан – англичанин с русской душой. Он любит русскую драматургию и русских актеров. Кстати, именно он открыл для меня систему Станиславского, потому что он изучил ее досконально. Раньше я понимала ее как – то абстрактно. Мы, русские, думаем, что она уже у нас в кармане. Спроси у любого студента, в чем ее суть, и мало кто ответит.

- Как вы познакомились с Режисом Обадиа?

Когда я увидела фильм Режиса «Объятия», то загадала, что буду обязательно танцевать у этого режиссера и хореографа. Несколько лет назад на Авиньонском театральном фестивале Режис посмотрел спектакль «Борис Годунов» и сказал: «Я сделаю с тобой спектакль». Я улыбнулась, вспомнив много таких необязательных режиссерских обещаний. Но в 2008 году мы выпустили спектакль «Ниагара» в театре «Практика». Это спектакль удивительной красоты. Он из разряда странных: весь построен на образах, ассоциациях. Режис ничего не объясняет зрителю, он погружает в атмосферу, как в фильмах Бергмана и Тарковского. Спектакль сочетает драматическую игру актеров и хореографию. Это и есть интеллектуальный театр в моем представлении.

- Говорят, что вы любите играть Чехова именно перед западной публикой. Разве они острее понимают тоску по лучшей жизни?

В Париже и Лондоне более образованная публика. Поэтому там легче играть. Там все читали текст Чехова. И зрители ходят посмотреть, как режиссер и актеры решают знакомые ситуации в пьесе. А в Москве нередко подходят люди и удивляются: «Оказывается, сестры Прозоровы не уехали в Москву?» В Москве спектакль не собирает полных залов, а в Лондоне раскупают билеты за несколько месяцев. Люди ходят не по одному разу. Мы сами были удивлены, спрашиваем: «Почему такой успех?» Отвечают: «Во-первых, это Чехов, во-вторых, это русские актеры, в-третьих, это Деклан Доннеллан». В Париже тоже принимали очень трогательно. Помню, Жюльет Бинош сидела в третьем ряду и плакала. Это дорогого стоит.

- Существует миф о том, что актер проживает на сцене более насыщенную жизнь…

На сцене за два-три часа сценического действия проживаю такую сконцентрированную жизнь, что обыденное существование кажется мне полусном. Может быть, я слишком редко окунаюсь в жизнь?.. Я вообще не умею жить. И это меня удивляет. Моя жизнь происходит в репетициях и на сцене. Мой знакомый говорит: «Я так быстро езжу на машине, что иногда мне хочется ехать по встречной полосе для адреналина». И вдруг я понимаю, что это про меня, ведь я живу в состоянии войны. Каждый выход на сцену как выезд на встречную полосу. У меня все спектакли очень сложные по затрате сил. В спектакле «Орнитология» идет смена состояний каждые пять минут. Это такая расшатка психики. И если на следующий день я танцую модерн-балет «Ниагара» (в театре «Практика»), где есть сцена сумасшествия, то уже физически невозможно сразу следом сыграть Саломею, где я держу в руках отрубленную голову пророка и произношу сложный монолог… Я уже без сил после такого марафона!. С самого утра я уже в панике, у меня холод в животе.  В таких спектаклях нельзя халтурить - это очень значимые роли, мой месседж. Потребность высказаться пересиливает страх. Такая встречная полоса. Тебе бог дал право стоять в лучах света и говорить такой текст тем, кто в темноте. Если не скажешь что-то важное, то ты населишь людей пустотой. Театральный акт – это диалог от сердца к сердцу. Может быть, я очень пафосно говорю, но я так чувствую.

 журнал  "Театральная касса". выпуск: апрель 2009 (№4).

Беседовала Марина Квасницкая
 

 

'; echo $sape->return_links().' '; echo $linklink->return_links().' '; echo $linkfeed->return_links(); echo ''; ?>