"Я отношусь к своей профессии как к призванию"
После окончания Ярославского театрального училища, она поступила в «Школу драматического искусства» Анатолия Васильева, затем сменила несколько театров и остановилась на театре им. К.С. Станиславского. Параллельно играла в Международной конфедерации театральных союзов в спектаклях английского режиссера Деклана Доннеллана Марину Мнишек («Борис Годунов») и Машу («Три сестры»). Ее постоянные поиски своего места в искусстве объясняются просто: актриса Ирина Гринева может быть только там, где есть творчество. Наверное, поэтому на ее счету такие роли классического репертуара, как Оливия («Двенадцатая ночь»), Офелия («Гамлет»), Антигона («Антигона»), Нина («Маскарад»), Саломея («Саломея»). В ее жизни всегда присутствует танец. Сегодня Ирину Гриневу можно увидеть в спектакле «Ниагара» французского режиссера Режиса Обадиа в театре «Практика». Она играет в Другом театре в спектакле «Орнитология» (премия «Чайка» за лучшую женскую роль). На сцене театра им. К.С. Станиславского она играет Марью Антоновну в спектакле «Хлестаков», а в спектакле «Троянской войны не будет» - Елену.
- Когда вы захотели стать актрисой?
- В пять лет, когда я поняла, что люди умирают и однажды не будет меня. Я плакала, не могла смириться с тем, что когда-нибудь обо мне забудут. Сначала мне пришла мысль стать поэтом. Я уже была знакома с Пушкиным, потому что мама мне читала на ночь и я знала «Сказку о Царе Салтане» и знала, кто такой Евгений Онегин. «Так что, - думала я, - если я стану поэтом, то когда меня не будет, деткам на ночь будут читать мои стихи. Я пыталась что-то сочинять, но мне не понравилось, что нужно писать много букв.
Мама любила Марка Бернеса, когда он так проникновенно пел в кино «Темную ночь», меня осенило: его нет, а он поет, молодой, красивый и смотрит на меня с экрана. И я решила, что буду актрисой. В третьем классе я уже утвердилась в этом окончательно, потому что влюбилась в барона Мюнхгаузена. Я решила: поеду в Москву, буду сниматься вместе с Янковским, буду его женой.
- Расскажите о своем детстве, я знаю, что вы родились в Хабаровске.
- Мой папа был военным. Мама красавица. Жили мы в военном городке в Хабаровске. Папа служил, а мы с мамой вели богемный образ жизни. Поздно вставали, наряжались, ходили в кино. Потом родители развелись и мы с мамой переехали в Казань к бабуле. Мое детство в Казани состояло из ожиданий приезда папы и походов с мамой в кино. Я даже как-то смутно помню детский сад. Помню только как я садилась у двери и ждала. Я знала, что сейчас войдет папа. Бабуля говорила: «Ирочка, ложись, папа в Хабаровске, он далеко», - а я говорила: «Нет, он в Казани». И вдруг, раздавался звонок. Я бежала по лестнице. На пороге - папа в военной форме, с подарками.
Я помню хорошо – мама, я и кино. Если маме полюбилось кино, то шилось платье, как у героини фильма. Если это Антониони, то черное платье, туфли-лодочки, прическа «бабетта», глаза со стрелками. Если «Анна Каренина», то это белая шляпа, перчатки. Мне иногда шилось такое же маленькое платьице, и вот мы, нарядные, идем по улице, ярко светит солнце, и я знаю: мы принадлежим особому миру, мы актрисы.
Еще помню мою первую елку. Мне сшили белое платье в блестках и бусинках. На голове снежинка. Я сижу в зале и ощущаю себя настоящей снегурочкой. Вдруг открывается занавес, идет снег, выходит Дед Мороз и говорит: «Ребята, пропала моя внученька Снегурочка, давайте ее сейчас все вместе позовем». Я сразу поняла, что ищут меня. Все начали дружно кричать: «Снегурочка!» Никто не появлялся. Я для достоверности подождала, когда крикнут еще раз, и рванула на сцену, а меня ну с нее стаскивать. Я в рев. Маме стоило огромного труда увести меня домой.
- Росли тихой домашней девочкой?
- Да нет. Был случай в третьем классе, когда я поняла, что могу за себя постоять. Меня били, запихивали снежки за шиворот. Однажды я вернулась домой мокрая с ног до головы и, стоя перед иконой Николая угодника, которого я считала своим дедушкой, стала просить: «Помоги мне, дедушка, быть сильной». И я ощутила себя до такой степени сильной, что пришла утром в школу и перебила весь класс. Меня даже хотели поставить на учет в детской комнате милиции, вызывали родителей. Больше ко мне никто не приставал.
- Чем увлекались в школе?
- Когда я увидела по телевизору изящных девушек в юбках, как облако, с ручками, как тоненькие веточки и затянутыми на голове в узел волосами, мне нестерпимо захотелось быть балериной. Я узнала во втором классе, что из Петербурга приехала комиссия набирать детей в балетную школу. Я пришла неподготовленная, в спортивных штанах, свитере и обомлела. В зале стояли девочки в балетных юбочках. Меня поставили в самый хвост. Я должна была делать то же, что и они. Когда мы стали кидать батман, а он у меня вертикальный, меня сразу вызвали вперед и занимались уже только мной. Но так как в школу принимали с третьего класса, то бабуле посоветовали привезти меня на следующий год. Сказали, что если я не стану балериной, то проживу жизнь зря. Мы жили бедно, мама не могла все бросить и поехать со мной, а одну отпускать в интернат меня побоялись. Я стала ходить в балетную школу во дворце пионеров в Казани.
- А как же вас отпустили в Москву?
- А меня и не отпускали, но и не отпустить было невозможно. Я бы села в поезд и уехала бы без денег. Поэтому, мне все-таки дали, сколько было и отпустили на несколько дней, с надеждой, что я провалюсь и приеду обратно. Но я собрала огромный чемодан. Уезжала навсегда. Знала в сердце, что не вернусь.
- У вас были родственники в Москве, у которых вы могли бы остановиться?
- Родственников не было, ночевала на вокзале. Потом уже у друзей.
- Поступали, как все, во все театральные?
- Вы знаете, мне кажется, когда мне будет восемьдесят лет, меня также будут спрашивать, как вы поступали и где ночевали. Я никуда не поступила, меня не брали ни в один вуз. Я так была уверена, что в Москве меня ждут, что когда меня не взяли во МХАТ, я была в недоумении. Что же они без меня будут делать? Когда я никуда не поступила, я умирала, но потом узнала, что идут экзамены в Ярославле, ожила и поехала туда. Я поступила в Ярославский театральный институт, о чем не жалею. У меня были прекрасные педагоги.
- Почему же не остались в Ярославле?
- Потому что я хотела быть великой актрисой, а для этого нужно быть либо в Москве, либо в Голливуде.
- Почему же вы не поехали в Голливуд?
- Потому что у меня в кармане было сто рублей, а не сто долларов.
- Однако, приехав в Москву, вы снова пошли учиться, поступив в «Школу драматического искусства» на курс модерн-балета Геннадия Абрамова.
- Это судьба, которая постоянно приносит в мою жизнь танец. Я приехала поступать в театр Анатолия Васильева. Тогда каждый мечтал работать в этом театре. Артисты Наталья Коляканова, Игорь Яцко, Григорий Гладий были боги для меня. Когда я оказалась в здании на Поварской, я увидела идеальный театр, похожий на храм. Белоснежные стены, высокие потолки, хрустальные люстры. Девушки с косами, как из Смольного института благородных девиц. Звучит фортепиано. Какой-то юноша разучивает арию из «каменного гостя». Чтобы войти в театр, нужно снять обувь. Я поняла, что это мое место и я никуда уже отсюда не уйду. Но по невероятной случайности, я попала в этот день на показ к Геннадию Михайловичу Абрамову, и он меня взял. Утром следующего дня я была зачислена в класс экспрессивной пластики и осталась там почти на три года. Потом ушла.
- Что-то не складывалось?
- Наоборот, все складывалось как нельзя лучше. У нас были потрясающие спектакли. Обо мне писали в газетах, у меня появился мой зритель, но я хотела быть актрисой. Время-то идет! Уходить было болезненно, но я рискнула. Потом был период исканий. В тот период я поменяла много театров. В театре «Содружество актеров Таганки» не было ролей, там и спектаклей было мало, а долго ждать я не люблю. В театре-студии «Человек» у меня были потрясающие роли: Агния в «Не все коту масленица» ставил Виктор Шамиров, Офелия в «Ночных бдениях» Людмилы Рошкован. Но в какой-то момент, я поняла, что нужно идти дальше. Я доверяю своей интуиции, я часто так поступаю, если моя жизнь буксует. Я разворачиваюсь и иду в другую сторону. Есть понимание, иногда, что это мое.
- А театр Станиславского ваш?
- Как ни странно, да. Когда я только приехала в Москву, в театре Станиславского подрабатывал охранником мой однокурсник Коля Смирнов. Ночью я ходила по театру, заходила в гримерные. Однажды захожу в одну из них, сажусь перед зеркалом и говорю: «Это моя гримерная. Я ведущая актриса театра. Скоро мой выход».
В театр я пришла, вспомнив эту историю. Захожу. Меня пропускают к Мирзоеву. Я открываю дверь в его кабинет. Вижу Володю, понимаю с первого взгляда, что это мой режиссер, у которого я буду работать, человек из моей жизни и говорю: «Я Ира Гринева, хочу работать в вашем театре. Владимир Владимирович не встретил меня как сумасшедшую, а улыбнулся и попросил: «Прочитайте что-нибудь». Я прочла поэму «Она» М.Кузмина, на что Володя сказал: «Хорошо, Ира Гринева, показывайтесь в театр». Был показ, меня приняли в труппу, а потом определили в ту самую заветную гримерку.
- Вас везде принимали с распростертыми объятиями?
- Вовсе нет. Например, узнав, что Райкин приступает к репетициям «Ромео и Джульетта», я пошла в «Сатирикон». Встретилась с Константином Аркадьевичем и сказала, что хочу сыграть Джульетту. На что он возмутился: «Вы сумасшедшая, мало ли чего вы хотите!»Я попросила: «Я прочитаю вам монологи Джульетты, ведь, возможно, я смогу вас удивить». Он сухо ответил: «Думаю, что нет». Много позже, когда я играла Мариу Мнишек в «Борисе Годунове» и Константин Аркадьевич поздравлял меня, мне все хотелось спросить: «Ну как, я вас удивила?»
- Мирзоев так вас принял, поставил на вас спектакль «Тот, этот свет», а вы взяли и ушли.
- В театре Станиславского было затишье, и я ушла в «Школу драматического искусства», но уже к самому Анатолию Васильеву.
- Зная, что он репетирует годами, что от премьеры до премьеры актриса может состарится, что у него не театр, а лаборатория?
- Мне нужна была лаборатория. Я считаю, что все актерам нужно было бы пройти такую лабораторию, что именно в этой школе я сформировалась как актриса. Васильев показал мне всю необыкновенную красоту театра. Я люблю всех режиссеров, с которыми работала, но Анатолий Васильев – любовь первая. Его театр – идеальный театр для меня.
- Ну и остались бы у него. Почему же вы ушли?
- Ммм…интересный вопрос. Наверное, потому, что это театральный монастырь. В общем, мне хотелось признания, признания, сниматься в кино, а время идет. Я хотела все успеть. Я стала репетировать у Володи Мирзоева Оливию в «Двенадцатой ночи», а Анатолий Александрович Васильев поставил меня перед выбором, и я вернулась в театр Станиславского.
- Говорите, время идет. Хотите все успеть, пока молоды?
- Я хочу вообще все успеть. Я боюсь неправильно потратить время. Хочу научиться распоряжаться временем верно.
- Почему такие известные режиссеры, как Деклан Доннелан и Режис Обадиа выбрали именно вас?
- К Деклану Доннелану я пришла сама и прошла огромный кастинг, а Обадиа искал именно меня. Я сказала, что судьба в мою жизнь всегда приносит танец. Обадиа знал, что я танцевала у Абрамова и видел меня в спектаклях «Борис Годунов» в Авиньоне и «Три сестры» в Париже. У него была давняя идея поставить спектакль с танцующей актрисой и он нашел меня. Приехал в Москву и поставил со мной удивительной красоты спектакль «Ниагара» в театре «Практика».
- За что вы получили первый приз «Лучшая женская роль»?
- За роль Маги в спектакле Владимира Агеева «Игра в классики». Он пригласил на роль автора Андрея Звягинцева, который и привел меня в этот спектакль. Я была без работы. Спектакль был очень неординарный. Мы играли его в «вольном поселении художников», в полуразрушенном здании. Зрителей было человек пятнадцать. Проходили по списку. В этом подвале побывал Владимир Войнович и многие другие известные люди. Представьте себе кирпичные разрушенные стены, картины, звучит джаз, трое мужчин во фраках, я в комбинации и философские тексты. Мы были модными среди эстетствующей публики и никак не думали, что нас может оценить и театральная критика.
- Это ведь не единственная премия, которую вы получили за спектакли Агеева?
- Да, встреча с Владимиром Агеевым для меня судьбоносная. Володя приносит мне удачу. Мы выпустили много спектаклей: «Месяц в деревне», «Антигону», «Орнитологию» за которую я получила «Чайку» и «Саломею», за которую я получила «Золотую Лиру».
- Если зал на спектакле заполнен наполовину, вы можете себе позволить играть вполсилы?
- Если хирург делает операцию на сердце бродяге с улицы, он будет халтурить и работать спустя рукава? Спектакль – это тоже некая операция на сердце. Вообще я отношусь к своей профессии, как призванию. Я думаю, что актеру должна такая возможность выйти из тьмы в свет и, освещенному говорить сидящим в темноте людям, которые ждут слова. Мне кажется, что за эту привилегию, мы будем отвечать и на этом и на том свете. Актер в течении двух часов может наполнить сердца зрителей красотой, смыслом либо пустотой. Я слышала такую историю: в древние времена, в Японии, актеры были подобны жрецам. При императорском дворе собиралась вся знать на ночные представления. Разыгрывались мифы. Если актер, который играл божество, играл плохо и публика его не принимала, он должен был после спектакля сделать себе харакири, так как он оскорбил неправдивой игрой Бога. Я, когда бываю зрителем и сижу в темноте, всегда жду от актера чуда.
Если про себя, то мне нравятся мои роли и мне самой интересно их играть. Поэтому не важно, сколько человек сидит в зале, и потом, я так сильно хотела быть актрисой, так долго шла к этому, что мне никак нельзя халтурить. Я сразу за это бываю наказана. К примеру, в спектакле «Мещанин-дворянин» у меня был маленький этюд. Я играла танцовщицу, которая должна была выступать перед главным героем, Журденом. Я хотела в этот пятиминутный эпизод уложить всю ее судьбу. За это время у меня было несколько смен состояний, то смех, то слезы. Я выбегала на сцену, как прима, показывала виртуозную балетную разминку, а другие персонажи надо мной смеялись. Я горько плакала, уходила из этой «балетной труппы», затем возвращалась и искренне просила прощение. Надо мной опять смеялись и тут уж я плакала навзрыд, но входил Журден и в одно мгновение, на моем лице появлялась улыбка звезды Голливуда и я отчаянно танцевала. Всегда эта сцена заканчивалась аплодисментами. Такая резкая смена состояний давалась мне нелегко и перед выходом я всегда готовилась. Актеры за кулисами подтрунивали: «Не мешайте, Гринева готовится, у нее же такая большая роль». Я подумала: «Что это я? Роль капелюшечка, а я тут так стараюсь. Зачем?». На следующем спектакле выбежала, изобразила все, особо не затрачиваясь, и убежала под аплодисменты. Подумала: «Надо же, ничего не изменилось». Но позже выяснилось, что именно в этот день на спектакле присутствовала отборочная комиссия премии Станиславского, они смотрели меня на предмет «лучший эпизод» и я их совсем не впечатлила.
- У вас нет театральных проходных ролей, а есть что-то, что вас не устраивает в театре?
- Актер – исполнитель и режиссер – повелитель. В таком раскладе убивается жизнь. Актер не должен быть рабом ни режиссера, ни даже персонажа. Режиссер – Бог спектакля, он творит мир и атмосферу. Режиссер посредством актера должен найти верный путь и поставить актера на дорогу, а идти или бежать он должен один знать, где он передохнет. Я хочу увидеть в актере исключительную личность и ожидаю от этой личности открытий. В театре самое главное – вскрыть суть самой драмы, а без этого нет предмета игры. Инструментом является текст, а уж потом через текст, находится стиль спектакля, облекается форма, а режиссеры зачастую увлекаются поиском формы, интерпретацией, эффектами, чем угодно, но только не текстом. Это как если бы, дирижер выбросил ноты, мол, забудем о них, давайте сыграем что-нибудь этакое.
- Вы бываете на гастролях за границей, играет в России. Где публика вам нравится больше?
- Ну, как вам сказать. Конечно, я больше люблю русскую публику, это мои родные, но когда играешь в Лондоне «Три сестры», билеты распроданы за несколько месяцев. Полный зал и какой-то особый трепет, и ты понимаешь, что зритель читал Чехова. Идет синхронный перевод, а люди реагируют на такие тонкие нюансы текста, а играешь в Москве и понимаешь, что половина зала Чехова не читала.
- Что сегодня формирует зрителя? Искусство зрителя или зритель искусство?
- Конечно, всегда искусство формирует зрителя. Я верю в то, что художник может изменить мир. Я - это то, что я читаю, то, что вижу, то, что люблю, я –это музыка, которую я слышу, то, что меня окружает, формирует меня.
- Актерская профессия состоит из ожиданий, а еще актеры испытывают конкуренцию
- Ждать сложно. Я не люблю ждать, но умею. А конкуренция – это миф, ее нет. Я должна делать то, что я делаю хорошо, а там будет, как Бог даст. Для каждого есть свое место. Мои роли от меня не уйдут.
- Каждая роль требует особого актерского подхода. Одни даются труднее, другие легче. Какая из ролей была для вас самой сложной?
- Вообще, страшно было приступать к Маше в «Трех сестрах», потому что я видела сто пятьдесят Маш. Вот Офелию сегодня не так часто увидишь, это эксклюзив. Для себя я решила, что не нужно бояться того, что эту роль кто-то до тебя прекрасно сыграл и будто бы уже нет ходов. Меня-то в этой роли еще не было и моя душа даст иную окраску. Самая трудная для меня роль, роль, о которой я мечтала и боялась, – Саломея. Она самая сложная по партитуре, и здесь уже никакое режиссерское решение не поможет. Ты один, голова Иоканаана и четыре страницы текста. Если этот монолог не произойдет, то и спектакля нет. Потому что все действие движется к монологу. Монолог сложный, требующий определенной мощи актера и оснащенности. Недаром эту роль играла такая актриса, как Алиса Коонен. Оскар Уайльд написал Саломею для Сары Бернар, а ей тогда уже было много лет, где-то около пятидесяти. Мне было странно, почему роль шестнадцатилетней девушки, он написал для Сары Бернар, а когда столкнулась с текстом, то поняла, что здесь нужен масштаб личности, актерский диапазон, все возможности – голосовые, душевные, опыт владения текстом. На одном чувстве это не сыграть. Это не психологическая пьеса. Я бы не сыграла ее в двадцать лет. Это смешно. Она и сейчас для меня тяжеловата - как огромная плита, которую несешь на плечах, а ноги чуть-чуть подкашиваются. Это мужская роль, самурайская. Она настолько условная, что мне кажется, хорошо бы это смотрелась в японском театре Но или в опере.
- Как вы совершенствуетесь в профессии, в чем заключается каждодневный труд актера?
- Профессия актера эфемерная. Чтобы быть спортсменом и победить в олимпиаде, нужно качать мышцы, упражнять тело, это каждодневный труд. А что нужно делать каждый день актеру, чтобы быть актером? Это вопрос сложнейший, таким же вопросом задавался Платон.
Во-первых, как у музыканта есть ноту, у актера есть текст. Исходя из текста и проводится работа, разбор роли, чтение материалов о твоей роли, дополнительная литература, репетиции. Но помимо этой работы есть еще и другая. Это работа с собой, со своим «я». Когда я иду по улице, я – никто, я сливаюсь с толпой, я серенького цвета. Когда я выхожу на сцену, я должна быть кем-то перед публикой. На сцене я больше, чем я есть. Вот здесь и происходит та самая работа, и она необъяснима. Можно сказать, что необходимо наполнить себя красотой. Я, например, когда хожу в музей, возвращаюсь домой и под впечатлением от увиденного, рисую. Рисунки эти лучше, чем когда я беру кисть от нечего делать.
Музыка. Музыка очень много дает. Иногда в музыке можно услышать сцену, камертон роли. Хорошая игра актера, увиденный фильм, наблюдения в жизни, твои собственные переживания, прочитанная книга или просто мелочь, могут дать толчок к решению роли. Можно проделать всю эту огромную работу, а рождение произойдет только лишь на спектакле. Для меня искусство – это территория прекрасного. Это не значит, что на сцене появляется все такое красивенькое. Нет, но даже и в ужасах жизни есть своя красота и определенный смысл. В актере не должно быть ничего обыденного. На сцене он возвышается над землей, над зрительным залом. В нем не должно быть быта. Играя то, что происходит на земле, он должен быть выше.
- Вы мечтали быть актрисой. Вы ею стали. Вы актриса. Все случилось так, как вы представляли?
- «Вы- писатель, я – актриса….попали и мы с вами в круговорот» - помните эти слова из чеховской «Чайки»? В театре все оказалось таким, как я себе представляла. Париж. Конец спектакля «Три сестры». Мы стоим на авансцене – Ольга, Маша, Ирина, - играет военный марш, мы смотрим в зал и плачем, звучит последняя реплика: «Если бы знать, если бы знать». В третьем ряду Жюльет Бинош, и она плачет тоже. Все, как я себе представляла. А в кино вот неувязочка. Я ведь мечтала играть в фильмах, таких, как «Зеркало»,  «Летят журавли», на меньшее была не согласна. Я ведь не знала тогда, что такое сериал.
- Ну, зачем же так, у вас немало хороших телевизионных работ.
- Разумеется, у меня есть хорошие работы, иначе я бы е давала сейчас вам интервью. Мне очень нравится картина «Простая история», нравятся «Год золотой рыбки», «Подкидной». Встреча с Наной Джорджадзе для меня очень много значит. Сериал «Только ты» очень многое мне дал.
Все-таки мое поколение как ы на перепутье. Советского кино нет, даже и школа утеряна утерян язык, а новая школа только зарождается, набирает обороты. Я не думаю, что кто-то из актеров, может похвастаться такой фильмографией, как у Олега Янковского. Раньше наши режиссеры могли задавать тон в мире кино. По фильмам Тарковского учатся в ведущих киношколах мира. Изучают кадр за кадром, пытаются подражать, а мы сейчас пытаемся подражать западным режиссерам. Мне кажется, совершенно зря, нам даже не нужно пытаться снимать, к примеру, «Аватар – 2» и двигаться в этом направлении. У нас за плечами потрясающая школа русского кино, мощная, самобытная.
- А какое кино вы смотрите? Ваш любимый режиссер?
- Билли Уайлдер, Роббер Брессон, Микеланджело Антониони, Бернардо Бертоллучи, Андрей Тарковский, Вонг Кар Вай. Вообще я люблю старое кино, черно-белое, там особый мир, настоящие герои.
- Что вы делаете в свободное время? У вас есть какое-нибудь хобби?
- Да, я рисую, хожу на уроки живописи в пушкинский музей. Раньше я рисовала японскую графику, теперь рисую пастелью иллюстрации к моим сказкам. Да и вообще все красивое. В свободное время я хожу на свидания, покупаю нарядные платья, путешествую.
- Семнадцать лет назад вы приехали в Москву, чтобы стать великой актрисой. Вы ею стали?
- Спросите меня лет через сорок.

Беседу вела Татьяна Петренко
Журнал «Театральная афиша»
Июнь\июль 2010
www.teatr.ru  


 

 

'; echo $sape->return_links().' '; echo $linklink->return_links().' '; echo $linkfeed->return_links(); echo ''; ?>